Б.Реизов. Вальтер Скотт



1

Сто с лишним лет тому назад Вальтер Скотт считался одним из величайших писателей мировой литературы. Бальзак рассматривал его романы как образцы художественного совершенства, Стендаль считал его отцом современных романистов, Гете отзывался о нем с величайшим одобрением, Белинский восхищался им, Пушкин называл его "шотландским волшебником". Сотни тысяч читателей во всех концах Европы с нетерпением ожидали его новых произведений, которые тотчас же переводились на несколько языков и выходили многими изданиями. На мотивы его произведений художники писали картины, а композиторы - оперы. Сотни европейских писателей сочиняли романы "в манере Вальтера Скотта". Историк, воскресивший давно прошедшие эпохи, знаток сердца человеческого, создавший, подобно Шекспиру, целые толпы живых людей с самыми разнообразными характерами и страстями, - таким казался Скотт своим восхищенным читателям в течение почти полувека.
Затем слава его пошла на убыль. Новые литературные направления, возникавшие в середине XIX века, должны были разрешать более современные общественные проблемы другими методами и на другом материале. Вальтер Скотт перестал быть учителем: "мудрость" его показалась недостаточно глубокой, конфликты - ложными, интриги - надуманными, а персонажи - чуть ли не марионетками, одетыми в исторические костюмы. Скотт стал детским писателем, соперничая в популярности у "старшего возраста" с Купером, Майн Ридом и Жюлем Верном. Этому возрасту он нравился полным приключений сюжетом, экзотической обстановкой, в которой протекало действие его романов, контрастами злых и добрых героев.
Но в последние десятилетия Скотт опять стал завоевывать симпатии не только детей, но и взрослых. Критика отмечала его драгоценные свойства: глубокое понимание исторических процессов, любовь к народу, широкое изображение эпохи в ее противоречиях, в столкновениях классов и государств. "Мудрость" Скотта, несмотря на всю ограниченность его общественного сознания, его тонкое проникновение в психологию различных общественных классов и целых эпох, мастерство исторической живописи сделали его одним из любимых авторов советского читателя. Оценка, которую более ста лет назад дали Скотту Пушкин и Белинский, в известной мере восстановлена.
Вальтер Скотт (1771-1832) родился в Шотландии, в Эдинбурге, в семье юриста, занимавшего должность секретаря суда. Скотты принадлежали к старому шотландскому роду, в свое время игравшему некоторую роль в истории страны. Вскоре после рождения обнаружилось, что ребенок плохо владеет правой ногой. Никакое лечение не помогало, и будущего писателя отвезли для поправки в деревню к бабушке, на ферму Сэнди-Hoy. Здесь и начинаются первые жизненные впечатления Вальтера Скотта. Бабка знала много страшных и смешных историй из эпохи недавних стычек на шотландско-английской границе. Она рассказывала их внуку, а тетка Дженнет читала мальчику старинные баллады, которые он легко заучивал наизусть. По этим рассказам и балладам Скотт впервые познакомился с буйной шотландской историей.
В деревне Скотт немного подлечился, но все же остался хромым на всю жизнь. Вскоре, научившись грамоте, он поступил в эдинбургскую школу, а затем стал много читать, - он читал Гомера, Оссиана, сборники старинных английских баллад, затем прочел "Освобожденный Иерусалим" Торквато Тассо, увлекшись военными подвигами и фантастическими приключениями его рыцарей.
Отец хотел, чтобы сын тоже стал юристом, и заставил его работать в своей конторе. После нескольких лет этого учения Скотт получил звание адвоката, затем занял должность секретаря эдинбургского суда. Он и впоследствии, когда стал знаменитым писателем, не оставлял своей первой специальности и был шерифом округа,
Первым печатным трудом Скотта был перевод двух известных баллад немецкого поэта Бюргера: "Ленора" (под названием "Уильям и Элен") и "Дикий охотник" (оба перевода - в 1796 г.). Через три года после этого появилась в его переводе драма Гете "Гец фон Берлихинген" (1799), которая привлекла Скотта широкой эпической манерой, напоминавшей исторические хроники Шекспира, и средневековым сюжетом, повествующим о героической борьбе и гибели защитника народных интересов Геца. В 1802-1803 годах появились три тома "Песен шотландской границы" ("Minstrelsy of the Scottish Border").
Этот сборник, как пишет Скотт в предисловии, делится на три части: баллады исторические, основанные на реальных исторических событиях, баллады романтические, рассказывающие о чудесных приключениях, и, наконец, подражания старинным балладам, принадлежащие перу "современных авторов". Эту третью часть составляют поэмы, написанные самим Скоттом "в подражание древним песням, которые некогда распевались менестрелями под звуки арф". Скотт полагал, что такая поэзия может сочетать "суровую гармонию и смелый вымысел, чарующий нас в старинных балладах, с изяществом чувств и версификации, которое отсутствует в произведениях грубого века".
Среди этих ранних поэм Скотта нужно отметить, в частности, "Иванову ночь", переведенную В. А. Жуковским и пародированную М. Ю. Лермонтовым.
Критика приняла поэмы Скотта весьма благосклонно, и отныне в течение десятка лет он отдает этому жанру все свои силы. В 1805 году выходит в свет большая поэма Скотта "Песнь последнего менестреля", построенная на легендарных средневековых мотивах, с участием сверхъестественных сил, в 1806 году - поэма "Мармион" (частично переведенная В. А. Жуковским), в 1810 - одна из наиболее известных и, несомненно, самая поэтическая - "Дева озера", на сюжет которой написана одноименная опера Россини (1819), а в 1812 году - последняя поэма Скотта "Рокби". В следующем - 1813 году он уже заканчивал свой первый роман, принесший ему мировую славу, - "Уэверли, {В прежних русских переводах это имя писалось "Веверлей".} или Шестьдесят лет тому назад" (1814).
По словам самого Скотта, он оставил поэтическое творчество и перешел к прозе потому, что не хотел состязаться с Байроном, который только что напечатал первые две песни "Чайльд-Гарольда", имевшие огромный успех. Кроме того, казалось ему, жанр исторической, или "археологической", поэмы, который он создал, вызвал столь многочисленные подражания, что за несколько лет успел наскучить публике. Но главная причина была в том, что естественная эволюция творчества Скотта неизбежно влекла его к историческому роману. Художественная задача его заключалась в изображении быта и нравов прошедших эпох, а это требовало, с одной стороны, детальных описаний, с другой - обильных диалогов и быстрого действия. Скотт почувствовал, что наиболее полно разрешить такую задачу мог только прозаический роман. По существу, и поэмы Скотта, особенно последнего периода, похожи были на стихотворные романы. Обратившись к прозе, он создал особый жанр исторического романа, сыгравший крупную роль в развитии и художественной литературы и исторической науки Европы.
"Уэверли" был издан без имени автора. Отдавая свой роман в печать. Скотт не был уверен в успехе и не хотел рисковать своим уже прославленным именем. Все дальнейшие его романы выходили анонимно, хотя ни для кого не было тайной, кто был их автором. Только в 1829 году, издавая собрание своих романов под названием "Waverley novels", Скотт раскрыл свое имя и рассказал историю своих творческих исканий.
С 1814 года по 1832, год смерти Скотта, романы следовали один за другим с поразительной быстротой. Многие из них являются перлами мировой литературы. Стоит только просмотреть перечень названий и даты выхода в свет, чтобы понять, почему Вальтера Скотта называли "самым плодовитым из современных романистов" (впоследствии так стали называть и Бальзака).
В эти годы Скотт напечатал десятки томов исторических и критических произведений, как, например, "Жизнеописания романистов", множество критических очерков о романистах английских и зарубежных (эти очерки служили предисловиями к обширной предпринятой издателем Баллантайном серии романов), "Опыт о средневековых романах" ("Essay on Romance"), "Жизнь Бонапарта" - огромную историю французской революции и империи, написанную с реакционных политических позиций, - двухтомную "Историю Шотландии", "Опыт о балладах", "Опыт о демонологии и колдовстве" и т. д. Некоторые из этих произведений и до сих пор читаются с захватывающим интересом, например увлекательные "Рассказы деда" о шотландской истории (1827-1829).
Успех романов и необычайная продуктивность Скотта доставили ему почести и богатство. Увлекшись средневековыми древностями, возмечтав о том, чтобы вернуть своему шотландскому роду его прежнее политическое значение, Скотт решил превратить свое обширное поместье Эбботсфорд в экономический и духовный центр целой округи. В 1818 году Скотт получил звание баронета и стал прикупать земли вокруг своего поместья, расширять свою резиденцию и превращать ее в подлинный средневековый феодальный замок. Он собирал древности и составил замечательные коллекции старинного оружия, предметов обихода, редких книг и т. д. В зиму 1825-1826 года он потерпел финансовый крах: обанкротился его издатель Баллантайн, с которым он состоял в компании. По закону он мог отказаться выплачивать долг своего компаньона и друга, но счел это ниже своего достоинства и принял на себя огромный долг - около ста тридцати тысяч фунтов стерлингов, выплачивать который должен был своим литературным трудом. Теперь, побуждаемый необходимостью, он работает еще больше, чем прежде. На некоторых произведениях этого периода заметны следы спешки и умственного утомления.
Железное здоровье, в течение долгих лет позволявшее ему вести напряженную изнурительную работу, наконец не выдержало. В апреле 1831 года Скотт перенес апоплексический удар, сопровождавшийся частичным параличом. Оправившись, он закончил роман "Граф Роберт Парижский" и необыкновенно быстро написал "Замок Опасный", посетив место действия своего романа, развалины замка Дугласов. Однако он чувствовал близость конца и по совету врачей решил провести зиму 1831-1832 года в южных странах. Правительство предоставило в его распоряжение один из лучших английских фрегатов, и Скотт отправился на нем в свое последнее путешествие. В Неаполе он продолжал работать над неоконченными романами из итальянской истории, чтобы заплатить долг, с которым он все еще не мог рассчитаться. Там же Скотт узнал о смерти Гете и решил вернуться в Эбботсфорд, чтобы, так же как немецкий поэт, умереть на родине. Он умер 21 сентября 1832 года, шестидесяти одного года от роду.

2

Вальтер Скотт начал свою жизнь художника в один из самых бурных периодов европейской истории. В 1789 году во Франции разразилась революция, которая имела исключительное значение для всей Европы. Феодальное общество рушилось с необычайной быстротой. Ломались старые государственные формы, уклад жизни, утверждались новые экономические отношения. Войны перекраивали границы государств, и новая республика угрожала Англии вторжением. Внутри страны торжествовала реакция, и все силы были брошены на то, чтобы поддержать на континенте борьбу с революцией. Огромные военные расходы падали на плечи бедняков и крестьянства, и пауперизация достигла небывалых размеров. "Добрая старая Англия" и ее общественный строй со всеми его несправедливостями и злоупотреблениями находились в состоянии острого кризиса.
Что в старом обществе рушится и что в нем возникает? Что препятствует нормальной общественной жизни? На что опереться в эти критические минуты, чтобы спасти старое или помочь новому? Для того чтобы ответить на эти вопросы, нужно было прежде всего изучить исторически сложившиеся формы общественной жизни, понять материальные и духовные потребности страны, ее национальный состав, социальные отношения, культурные традиции, В то время как одни прославляли пресловутую английскую конституцию, другие подвергали критике самые принципы, на которых был построен общественный строй Англии, третьи защищали права малых национальностей, в течение веков боровшихся за свое существование и погибавших под бременем английского военного и экономического завоевания. Все эти проблемы, приобретавшие для Англия жизненное значение, отразились на романах Вальтера Скотта и определили общее направление его мысли.
Творчество Скотта тесно связано с Шотландией. "Песни шотландской границы", поэмы, романы из современной жизни, исторические романы повествуют о судьбах и бедах его родной страны, даже если действие происходит в средневековой Франции или Византии, - как, например, в романах "Квентин Дорвард" или "Граф Роберт Парижский".
С незапамятных времен в северном углу Англии происходили войны - между кельтами, постепенно оттесненными в горные области Шотландии и потому получившими название горцев, и различными германскими племенами, завоевывавшими остров в течение многих столетий. С возникновением Шотландского королевства борьба приняла более систематический, но не менее жестокий характер. Война с Англией осложнялась непрекращавшейся войной между Верхней, то есть горной, Шотландией, населенной кельтскими или гэльскими племенами, тоже враждовавшими между собою, и Нижней, равнинной Шотландией, населенной англосаксами.
В войне между Шотландией и Англией перевес был явно на стороне англичан, и лишь благодаря особым географическим условиям и героизму своих жителей Шотландии удавалось сохранять политическую независимость. В 1707 году был наконец заключен договор, согласно которому Шотландия и Англия были объединены в одно Соединенное королевство Великобритании. Конечно, и в экономическом и в политическом отношениях этот союз был полезен одной только Англии и весьма напоминал завоевание. Старинная ненависть все еще сохранялась, поддерживаемая различиями в языке, обычаях и государственных учреждениях.
В течение всего XVIII века Шотландия оставалась пороховым погребом, готовым взорваться от малейшей искры. Часто происходили восстания местного значения, а в 1745 году началась настоящая гражданская война, вызванная авантюрой претендента на английский престол Карла Эдуарда Стюарта. Повстанцы были разбиты, и Шотландия с тех пор уже не пыталась выйти из состава королевства Великобритании.
Во второй половине XVIII века перестраивалась внутренняя, экономическая и политическая жизнь Шотландии. Патриархально-родовой строй, господствовавший в горной части страны вплоть до 1745 года, стал распадаться под натиском нового, капиталистического хозяйства. Происходило массовое обезземеление крестьян, которых помещики с невероятной жестокостью сгоняли с земли, чтобы эксплуатировать ее более выгодным способом. Они превращали пахотные поля в пастбища для овец, так как овцеводство приносило более крупные доходы. "В XVIII столетии, - пишет Маркс, - гэлам, которых сгоняли с земли, воспрещалась в то же время эмиграция, так как хотели насильно загнать их в Глазго и другие фабричные города". {К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XVII, стр. 798.} Вместе с тем постоянно происходили восстания, которые приходилось усмирять военной силой. Правительство пыталось унифицировать административную, финансовую и судебную системы и уничтожить то, что шотландцы считали своей неотъемлемой национальной привилегией, - отсюда недовольство, охватывавшее широкие круги общества, и полемика, в которой преобладал мотив национальной шотландской особности. Ко всем этим распрям примешивались разногласия вероисповедные, часто вызывавшие фанатическое сопротивление со стороны шотландцев всему, что исходило из Англии. Не только шотландская граница, воспетая во многих песнях и балладах, но и вся территория Шотландии была обильно полита кровью патриотов. История страны, полная трагических и героических событий, - неисчерпаемый источник сюжетов для такого знатока местной старины, каким был Вальтер Скотт.
Внимательно наблюдая жизнь современной Шотландии, постоянно разъезжая по стране и общаясь со всеми слоями народа, Скотт тяжело переживал его бедствия. Он понимал, что разорение крестьянства, гибель старого уклада жизни, всей старой, патриархальной Шотландии являются результатом внедрения в страну новой, буржуазной экономики. Нисколько не идеализируя феодальные порядки, - это можно заключить из многих его романов и хотя бы из предисловия к "Айвенго", - он видел необходимость дальнейшего общественного развития, однако понимал его весьма ограниченно. Скотт пытался сочетать старые, патриархальные традиции с новыми экономическими условиями и полагал, что такое сочетание поможет безболезненной эволюции к более благополучным формам общественной жизни.
Вместе с тем Скотт был убежден, что для дальнейшего развития страны оба народа должны прекратить вражду и установить дружественные отношения и сотрудничество. С такой точки зрения Скотт рассматривал и политическую унию 1707 года, в которой он хотел видеть союз двух независимых королевств и двух братских народов, утвержденный на равноправии и самоопределении. Как только нарушается равноправие, нарушается и союз, а вместе с тем и единство государства, и начинаются раздоры и братоубийственные войны. Мечта о равноправии населяющих остров национальностей заставляла Скотта видеть залог счастливого сотрудничества и взаимопонимания даже в союзе между Англией и Ирландией, явившемся очередным актом порабощения Ирландии.
Для Скотта проблема заключалась в том, чтобы превратить войну в содружество и завоевание - в союз. Для этого оба народа должны понять друг друга, и прежде всего Англия-притеснительница должна понять Шотландию. Объяснить Шотландию Англии должна в первую очередь художественная литература.
Говоря об этой своей задаче, Скотт ссылается на ирландскую писательницу мисс Эджуорт (1767-1849): "Ее ирландские типы познакомили англичан с характером их веселых и добродушных ирландских соседей; поэтому мисс Эджуорт с полным правом может утверждать, что сделала для завершения союза (между Ирландией и Англией), может быть, больше, чем все законодательные акты, которые за ним последовали... Я решил сделать для моей страны то, что с таким успехом сделала мисс Эджуорт для Ирландии, - показать моих соотечественников жителям братского королевства в более благоприятном свете, чем они представлялись англичанам до сих пор, и попытаться внушить симпатию к их добродетелям и снисхождение к их слабостям".
Патриотизм Скотт видел в том, чтобы, сохраняя шотландскую самобытность, отказаться от чрезмерной привязанности к старине и искать подлинный шотландский характер не в упрямстве, с каким народ пытается сохранить нерациональные формы хозяйства и старое невежество, а в стойких нравственных чертах - верности, честности, непреодолимом мужестве, страстной преданности убеждениям. Шотландский костюм, шотландский диалект, которым он с таким искусством пользовался в своих произведениях, шотландская старина, которую он изображал, - все это было для него лишь средством сохранения национальной самобытности и утверждения национального характера, а отнюдь не фанатическим культом того, что противостоит новым временам и новой цивилизации.
В 1822 году Скотт встречал в Эдинбурге короля Георга IV. На континенте его участие в этой торжественной встрече было понято как проявление верноподданнических чувств и демонстративного торийского раболепия. Однако для Скотта эта церемония означала нечто иное: он встречал английского короля как короля шотландского, приехавшего в родное ему королевство; национальный шотландский костюм, в который Скотт облачился ради этого торжества, словно утверждал право Шотландии на короля и, следовательно, национальную независимость Шотландии в союзе со своим соседом.
Специфические условия государственного существования Шотландии заставляли Скотта поставить проблему, давно волновавшую умы и в Англии и на континенте. История острова - пожалуй, в большей степени, чем других областей Европы, - была историей завоеваний, в которой вчерашние победители оказывались побежденными. Остров представлял собою сложное напластование национальностей, каждая из которых оставила свой след в культуре или этнографии страны. Феодальное право, как известно, было утверждено на "праве завоевания", а борьба третьего сословия с феодальной системой рассматривалась как освобождение от этого права. "Проблема завоевания" обсуждалась историками уже в течение многих лет, особенно во Франции. Для Англии эта проблема приобретала не только философско-историческое, но и острое политическое значение. Поставленная в поэмах (например, в "Деве озера") и в "шотландских" романах Скотта, она была отчетливо разработана в его первом средневековом и "английском" романе "Айвенго".
В художественной литературе Скотт первый поставил проблему исторического бытия и судеб страны в плане вполне современном и актуальном. Впервые в английской литературе он создал романы философско-исторического содержания и тем самым оказался великим новатором, увлекшим целое поколение европейских читателей.
Глубокая симпатия Скотта к народным массам не вызывает никакого сомнения. Лучше, чем кто-либо другой из современных ему писателей, он рассказал народную жизнь Шотландии в критические периоды ее истории. Несправедливости и притеснения экономического, политического и религиозного характера, героические восстания доведенного до отчаяния народа нашли в нем своего несравненного живописца. С изумительной для того времени смелостью он показал специфику горной Шотландии, родовой строй и психологию древних кельтских кланов, "В романах Вальтера Скотта перед нами, как живой, встает этот клан горной Шотландии", - писал Энгельс, изучая древнейшие формы общественной жизни. {Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства. К. Maркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XVI, ч. 1, стр. 112.} В романах, изображающих самые мрачные эпизоды шотландской и английской истории, народ оказывается носителем справедливости, верности и подлинного человеколюбия. В этом и заключается демократизм Скотта, торжествующий в его творчестве, несмотря на все его политические заблуждения.
Народные герои Скотта - не изящные и добродетельные пейзане и пастушки, словно сошедшие с оперной сцены или с изделий севрского фарфора. В его романах нет ничего идиллического. Его крестьяне не наделены свойствами, которые могли бы примирить с ними высокообразованного, утонченного и аристократического читателя. Они занимаются своим тяжелым трудом, они беспокоятся о пашне, о стаде, о куске хлеба, они говорят на своем диалекте, иногда смешном или грубом, но часто высокопоэтическом и всегда трогательном. Скотт разглядел в этой массе людей личности с самыми различными свойствами характера. Осторожный, положительный, верный Кадди и его мать - фанатическая, полная неистовых религиозных восторгов пуританка, Дженни, легкомысленная горничная и почти наперсница мисс Эдит Белленден ("Пуритане"), и Джини Динз, изумительная в своей чистоте и самоотверженности, одна из первых "простых" героинь мировой литературы и один из лучших образов Скотта. Проповедники преследуемой религии, мастеровые, солдаты, пастухи, кухарки, бродяги наполняют романы Скотта наряду с рыцарями, министрами и полководцами. Они ведут интригу, спасают основных героев, раскрывают тайны и дают советы. В них воплощены мудрость, нравственность, идеальные порывы и крепкая осторожность того класса, который является вечным носителем истории. Исследуя этот национальный характер во всех его проявлениях и свойствах, Скотт хотел оправдать и утвердить национальную гордость шотландцев. То, что в шотландских нравах англичанам казалось одиозным и смешным - кичливость, воинственность, рваные одежды, босые ноги девушек, диалект, - под ласковым юмором Скотта становилось трогательно наивным и очаровательным.
Задача Скотта требовала как можно более точного и конкретного, как можно более глубокого проникновения в психологию этого своеобразного и во многом столь отличного от англичан народа. Эту задачу должны были разрешать в одинаковой мере романы из современной жизни и романы исторические. XVII век и XVIII век, 1745 год, время действия "Уэверли", и 1790-е годы, время действия "Антиквария", изображали Шотландию в ее прошлом и настоящем, в ее бедствиях и в ее величин, со всеми неразрешенными и роковыми вопросами ее исторического бытия. Скотт почти одинаково относился к материалу историческому и к материалу современному, для него все это - одна живая, единая в своем прошлом и настоящем Шотландия.
В изображении шотландского простого люда Скотт имел предшественника в лице Роберта Бернса, которого он высоко ценил и почитал как одного из самых оригинальных поэтов Европы.
В песнях Бернса захватывающе правдиво был изображен шотландский крестьянин. Это он сам пел и рассказывал о себе, о своем труде и любви, горестях и радостях. Уже на рубеже XVIII и XIX веков Берне стал национальным поэтом Шотландия, словно символом ее нравственного здоровья, крепкого жизнелюбия и неукротимой веселости. Скотт многому у него научился, хотя по мировоззрению и творческим принципам они сильно расходились. Еще большее значение имела для Скотта традиция английского романа, особенно Филдинг. Из писателей, о которых он рассказывал в "Жизнеописаниях романистов", выше всех он ценил Филдинга. Пожалуй, ни один романист XVIII века не пользовался в следующем столетии такой непререкаемой и шумной славой, как автор "Тома Джонса". Скотт считал его роман образцом художественного совершенства и по широте изображения общества, и по тонкому знанию людей, и по мастерству композиции. "Естественное и правдоподобное повествование, которое захватывает с самого начала, продолжается правдоподобно, кончается счастливо, подобно величавой реке, начинающейся во тьме какой-нибудь романтической пещеры, текущей плавно, не останавливаясь и не торопясь, посещающей, словно из органической потребности, всякий интересный уголок в стране, по которой она протекает, расширяющейся и углубляющейся в своем значении и наконец приходящей к финалу, словно к огромной гавани, где всякого рода корабли спускают паруса и складывают рангоуты". {Предисловие к роману "Приключения Найджела".} Так характеризует Скотт роман Филдинга. Несомненно, его собственные романы стремятся воспроизвести и захватывающее начало, и плавное течение, и счастливое окончание, которое для Скотта является почти обязательным, и полноту социального пейзажа с людьми всех классов и состояний.

3

Заинтересовавшись местным фольклором, Скотт увидел в нем прежде всего драгоценный источник сведений о старой Шотландии. Об этом свидетельствуют и обширные комментарии, которыми он снабдил "Песни шотландской границы". Для него поэзия заключалась не столько в самих балладах, сколько в их историческом материале - в нравах, характерах, поступках героев, и поверьях, в политической и моральной жизни средневековья, отраженной в песнях пограничников. В предисловии к третьей части своего сборника он писал, что строгое подражание народным балладам и невозможно и нежелательно. Средневековая поэзия грубовата и чрезмерно проста. Эта грубость может быть интересна для историка, но противоречит эстетике высокого искусства, требующего большей утонченности и изящества.
И все же в некоторых отношениях Скотт отдавал предпочтение старым поэтам перед новыми. В балладах его привлекали острый сюжет, большая эмоциональность, быстрота, с которой народные певцы развивали действие, и простота, даже наивность повествования, освобожденного от рассуждений по поводу излагаемых событий. Эти особенности были прямо противоположны философическим, описательным, классическим поэмам XVIII века, которые как раз изобиловали всякого рода украшениями, пышными перифразами, сравнениями и отступлениями, заглушавшими рассказ о событиях и мешавшими эмоциональному его воздействию. Скотт хотел использовать эстетические особенности народных баллад для того, чтобы создать новую поэму, противопоставленную старой, классической. Вот почему первые его поэмы, при всей их оригинальности, все же продолжают литературную традицию "поэтических повестей", распространенных в XVIII веке и рассказывавших исторические сюжеты в стихотворной форме, ориентируясь на простые стихотворные романы доклассической эпохи.
В дальнейших поэмах Скотта ("Мармион", "Рокби" и др.) влияние баллад несколько уменьшается, повествование приобретает более рационалистический характер, разрастаются исторические и археологические описания; из поэм выветривается легенда, и ее место занимает история. "Подражания старинным балладам" по внутреннему своему содержанию все больше приближаются к историческому роману.
Между, тем, работая над поэмами, Скотт пробовал себя и в жанре романа. Еще в период своих первых баллад он задумывал роман в традиции старого "готического", или "страшного", романа со всякого рода сверхъестественными приключениями. Роман этот остался незаконченным, Затем, в 1805 году, он начал писать роман о восстании 1745 года, который назывался по имени главного героя "Уэверли".
Несколько, позже, в 1808 году, он вернулся к этому жанру. Среди посмертных произведений историка Дж. Стратта (Strutt) Скотт нашел незаконченный роман "Куинху-холл" ("Queenhoo Hall"), в котором автор хотел дать читателю в беллетризованной форме сведения о быте и нравах средневековья. "Куинху-холл" принадлежал к тому жанру, который в XVIII веке называли романом археологическим: романическая интрига служила лишь для того, чтобы на нее можно было нанизать как можно больше сведений о быте и материальной культуре средневековья. Скотт закончил этот роман и напечатал его, но "Куинху-холл" не имел никакого успеха. Эту неудачу Скотт объяснял чрезмерной эрудицией автора - множеством всякого рода исторических сведений, которые подавили романическую интригу. Столь ученое воспроизведение средневековья, решил он, не может заинтересовать читателя: "У меня, сложилось мнение, что роман, посвященный истории горной Шотландии и не столь давним событиям, будет иметь больший успех, чем рыцарская повесть". Так вновь возникла мысль о незаконченном "Уэверли".
Принимаясь за "Деву озера", Скотт сожалел о том, что в современных эпических поэмах нет обыденной реальности, людей, каких можно встретить в действительной жизни. Поэма, над которой он в то время работал, должна была воссоздать эту действительность. "Дева озера" повествовала о горной Шотландии в давно прошедшие времена, и тем не менее для Скотта это тоже была "обыденная реальность", так как, по его словам, он сам еще мог наблюдать вписанные им нравы. Следовательно, он имел в виду не современную тему, а способ изображения, по" строенный на исторической и психологической правде. В противоположность традиционным эпическим поэмам, он хотел создать не отвлеченные характеры или страсти, а нравы, без которых ни характеры, ни страсти не могут быть правдивы.
Нравы, воскрешенные в "Деве озера", и пейзажи, проверенные по собственным наблюдениям, произвели на читателей столь сильное впечатление, что Скотт решил создать нечто подобное в прозе. "Я довольно долго жил в горной Шотландии, когда она была не столь доступна и посещалась туристами гораздо реже, чем теперь. Я был знаком со многими из тех, кто участвовал в боях 1745 года; они охотно рассказывали о старых битвах добровольным слушателям вроде меня. Естественно, мне пришло в голову, что старинные предания и высокий дух народа, который, живя в цивилизованном веке и стране, сохранил нравы, свойственные более раннему общественному укладу, могут послу" жить благодарным материалом для романа".
Но и на этот раз "Уэверли" не был закончен. Лишь через три года, найдя написанные в 1805 году главы, Скотт дописал и напечатал первый роман из серии, создавшей эпоху в истории европейских литератур.

4

Баловень семьи, привыкший к комфорту английской дворянской усадьбы, к мирной, обеспеченной и сытой жизни, Уэверли отправляется в шотландскую глушь. Неожиданно для него самого посреди провинциальной деревенской идиллии он находит самую пышную романтику, о какой только мог мечтать. Мирное поместье майора Брэдуордина расположено поблизости от гор, а с гор спускаются гайлэндцы (горцы). Они приносят вместе со своим национальным своеобразием обилие экзотики, исторических воспоминаний и приключений, которые как будто никак не вяжутся с современной эпохой. Он изумлен так же, как, по словам Скотта, были бы удивлены английские классики-рационалисты XVIII века Аддисон и Поп, узнав, что на северной оконечности острова живет такое странное существо, как Роб Рой. {Введение к "Роб Рою".}
Роза Брэдуордин рассказывает Уэверли о страшных событиях, происходивших в этом провинциальном захолустье. "Уэверли не мог не содрогнуться, услыхав историю, столь напоминающую его собственные мечты. Эта девушка, едва достигшая семнадцатилетнего возраста, лучшая из всех девушек по своим душевным качествам и внешности, собственными своими глазами видела сцены, которые еще могут повториться... "Я теперь нахожусь в стране военных и романтических приключений, - думал Уэверли, - остается только узнать, какое участие я буду в них принимать". Судьба не поскупилась для него на приключения и испытания, и горная романтика едва не стоила ему жизни.
Так в мирный современный быт входит элемент авантюры и опасности, характерный для "древних времен", о которых можно прочесть у Ариосто, Тассо и Фруассара.
Вторгшаяся в прозу жизни романтика ничуть не фантастична, но совершенно реальна. Читатель убеждается в этом вместе с Уэверли. Загляните в глухие углы Шотландии, прогуляйтесь в горы, поживите где-нибудь в деревне - и вы обнаружите, что действительность весьма романтична. Прочитайте историю, постарайтесь вообразить себе государственные перевороты, восстания, битвы - и вы увидите, что история интереснее любого романа. И, чтобы роман стал интересным, он должен стать правдивым в историческом и в этнографическом отношениях.
Восстание претендента 1745 года было бы непонятным без знакомства с нравами горной и равнинной Шотландии. Но эти нравы могут быть объяснены только историей страны и ее обитателей. Романы Вальтера Скотта основаны на историческом и этнографическом изучений страны; потому-то они и были восприняты современниками не только как художественное, но и как научное откровение.
"Уэверли" повествовал о событиях шестидесятилетней давности. Конечно, за этот период в Шотландии многое изменилось; однако древние нравы, ведущие свое происхождение от предыдущих эпох человеческого общества, сохранились в своей первобытной чистоте. Что же такое современность и можно ли противопоставлять ее прошлому с той категоричностью, с какой это делали классики и просветители XVIII века? По мнению Скотта, в современности заключены следы многих прошедших эпох и старых культур. В ней борются социальные силы, каждая из которых имеет свои глубокие корни в истории. Поэтому рассматривать современность вне истории невозможно, а следовательно, всякий романист, изображающий общество, является вместе с тем и историком. Так Скотт приходит к одному из основных принципов своей эстетики.
Два следующих романа Скотта - "Гай Мэннеринг" (1815) и "Антикварий" (1816) - не являются романами историческими в прямом смысле этого слова, так как действие их происходит во времена совсем недавние. Однако и в этих романах действие имеет исторический рельеф, потому что общество характеризовано в них с необычайной конкретностью, в его установлениях и традициях, идущих из глубокой древности и неожиданно заявляющих о себе посреди совсем другой цивилизации. И в этих романах также есть "чувство времени", движение истории, связанное с социальной борьбой и общественным развитием.
Через несколько месяцев после "Антиквария", в том же 1816 году, появился один из самых известных романов Скотта - "Пуритане".
Действие этого романа протекает в конце XVII века (точнее - в мае 1679 года). Во всей Шотландии - в Эдинбурге так же, как и в самых глухих ее углах, - еще сохранялась память об этих страшных событиях, о восстании, о битве у Босуэлского моста, о последовавших затем гонениях и казнях, а также о героях восстания, ставших в сознании народа чем-то вроде мучеников. Идеи, их вдохновлявшие, к концу XVIII века утратили свою былую действенность, однако, наблюдая современных пуритан, Скотт мог довольно ясно представить себе этот уже вымиравший исторический тип. "Пуритане" были созданы не только по книжным источникам, но и по наблюдениям "живой старины", рассеянной в шотландских городах и местечках.
Почти в той же степени относится это и к "Роб Рою". Изображенные в нем события давно отзвучали, и только старики могли рассказать Скотту кое-что по воспоминаниям своей молодости. Однако восстановить старую Шотландию начала XVIII века было нетрудно: она жила интенсивною жизнью, сохраняя свои традиции, обряды, нравы и в известной мере даже свой старый образ мыслей. Вот почему так трудно отделить "современные" романы Скотта от его "исторических" романов. Вот почему сам Скотт считал своим первым "историческим", в полном смысле этого слова, романом только "Айвенго" (1819).
Вальтер Скотт видит большую и принципиальную разницу между прежними своими романами и "Айвенго": первые были посвящены Шотландии, последний - Англии. "Очарование шотландских романов целиком заключалось в том искусстве, с каким неизвестный автор {Скотт в то время печатал свои романы анонимно.} воспользовался, словно второй Макферсон, {Джеймс Макферсон - автор "Поэм Оссиана".} древними богатствами, рассыпанными повсюду вокруг него, возмещая свою нерадивость или недостаток воображения событиями, которые действительно, и не так давно, происходили в его стране, вводя реальных лиц и лишь уничтожая реальные имена. Не дальше как шестьдесят или семьдесят лет тому назад... весь север Шотландии обладал почти таким же простым и патриархальным образом правления, как наши добрые союзники могавки и ирокезы. {Могавки и ирокезы - индейские племена, которые принимали участие в англо-американской войне на стороне англичан.} Сам автор не мог быть свидетелем этих событий, но он еще мог жить в обществе людей, которые действовали и страдали в ту эпоху". {Предисловие к "Айвенго".}
Значит, романы из шотландской истории, по мнению Скотта, пользуются успехом потому, что "историческое" время, которое так привлекает читателя своей экзотичностью, для Шотландии сравнительно недавнее. "Многие и ныне здравствующие люди хорошо помнили лиц, не только видевших знаменитого Роя Мак-Грегора, но и пировавших и даже сражавшихся с ним. {Скотт имеет в виду героя своего романа "Роб Рой".} Все мелкие обстоятельства, касающиеся частной жизни и домашней обстановки, все, что придает правдоподобие повествованию и конкретность выведенным в нем лицам, до сих пор известно и памятно в Шотландии". Но в Англии цивилизация давно уже смела остатки старого общества, и получить о нем сведения можно только путем тщательных архивных разысканий. Поэтому английское средневековье, по мнению Скотта, ничего не говорит ми уму, ни сердцу англичанина, и, следовательно, заинтересовать его средневековым сюжетом весьма трудно.
Чтобы создать подлинный исторический роман об английском средневековье, нужно, по мнению Скотта, точно представить себе частную жизнь этой эпохи, ее "нравы". Никто из романистов, писавших на эти темы, не дал себе труда изучить и изобразить нравы с той конкретностью, точностью и правдивостью, которая необходима для художественного произведения. Скотт поставил перед собой именно эту задачу.
У Скотта "нравы" означали нечто гораздо более широкое, чем в литературе предшествующего периода. История нравов, с его точки зрения, - это история культуры, история общественного сознания. Даже исторические события важны для Скотта в той мере, в какой они отразились на сознании и на благополучии масс. Битвы, победы или поражения, падение династий и царств приобретают свой исторический смысл благодаря тому действию, какое они оказывают на духовную жизнь народа. Политические события в системе Скотта теряют то исключительное и самодовлеющее значение, какое они имели у старых историков. Зато они изучаются в более широкой исторической перспективе, как результат исторических традиций и борьбы общественных сил.
В 1066 году произошло норманское завоевание. Было ли это только сменой династии и ограничилось ли дело только тем, что вместо Гаральда королем Англии стал Вильгельм? Или за Гастингсской битвой, решившей судьбу англосаксов, последовали перемены в массе населяющих остров людей? Как это событие отразилось на сознании покоренных саксов? В каких взаимоотношениях находились в течение ближайших столетий различные этнические элементы, языки и культуры, столкнувшиеся в смертельной схватке?
Или - в более позднюю эпоху - как воспринимали Реставрацию сторонники пуританской революции? Как относились в Англии к избранию на английский престол шотландца Иакова I? Каков был строй мысли, характерный для крестовых походов, борьбы швейцарцев за свою независимость, победы Людовика XI над бургундским герцогом или восстания английских якобитов? Каковы были противоречия между культурой христианского Запада и мусульманского Востока, между культурой горной и равнинной Шотландии, между психологией рыбацкого поселка и дворянской усадьбы? Романы Вальтера Скотта ставят все эти проблемы с необычайной для своего времени отчетливостью, В центре его внимания всегда почтя стоит столкновение культур или реакция народа на политическое событие. Он объясняет исторический процесс не столько волей государя или министра, сколько психологией, интересами, национальными традициями, нуждами и страстями масс.
В романах Скотта, пожалуй, впервые в европейской литературе появился на сцене народ: не отдельные более или менее выдающиеся личности "простого звания", но целые группы, толпы народа - крестьяне, ремесленники, пастухи, рыбаки, воины. Народ у него - это настоящий людской коллектив, движущийся, мыслящий, сомневающийся, объединенный общими интересами и страстями, способный к действию в силу собственной закономерной реакции на события.
Во всех почти романах Скотта действует этот коллективный герой. Пуритане в "Пуританах", горцы в "Легенде о Монтрозе", в "Роб Рое", в "Пергской красавице" - все это массовые герои, и герои деятельные. Вальтер Скотт все более совершенствуется в их изображении. В "Пертской красавице", одном из последних его произведений, это искусство проявляется, может быть, с наибольшей яркостью. Конечно, в романе действуют отдельные личности - кузнец Гарри, его тесть - перчаточный мастер Симон, его невеста - красавица Катарина, шапочный мастер и лекарь, горцы враждующих кланов. Но все эти персонажи тесно связаны с определенным классом, профессией, цехом. В романе живет, дышит, функционирует целое общество. И, конечно, главный герой его - город Перт, средневековый ремесленный город, с его темными, узкими улицами, с его правами и вольностями, с его ненавистью и в то же время уважением к рыцарям и благородным. Юный вождь горного клана вызывает меньший интерес, чем самый клан, который также является одним из главных героев, наравне с враждебным ему городом равнинной Шотландии. В яростных схватках сталкиваются люди, увлекаемые любовью, ненавистью, ревностью или честолюбием. Но за этими частными столкновениями стоит другой, более общий конфликт, вызванный борьбой различных национальных и общественных групп. Вальтер Скотт необычайно расширил границы романа. Никогда еще роман не охватывал такого количества типов, сословий, классов и событий. Вместить в одно повествование жизнь всей страны, изобразить частные судьбы на фоне общественных катастроф, сплести жизнь обычного среднего человека с событиями государственной важности значило создать целую философию истории, проникнутую мыслью о единстве исторического, процесса, о неразрывной связи частных интересов с интересами всего человеческого коллектива. Этой мыслью определены многие особенности созданного Скоттом романа: широта его композиции, контрастность картин, стиль и язык.

5

В XVIII и в начале XIX века шли постоянные споры о том, возможен ли самый жанр исторического романа, иначе говоря - возможно ли сочетание в одном произведении исторической правды и художественного вымысла. Вымысел разрушает историческую правду, искажая события и чувства, а голая правда не может доставить читателю художественного удовольствия. Вальтер Скотт должен был разрешить эту эстетическую проблему, поставленную перед ним его эпохой. Он утверждал, что задача исторического романа отнюдь не заключается в строгом, научном, педантическом следований фактам. "Верно, - писал он в предисловии к "Айвенго", - что я не только не могу, но и не пытаюсь соблюсти полную точность ни в отношении одежды, ни тем более в значительно важнейшей области языка и нравов. Но те же соображения, которые не позволяют мне писать диалог произведения на англосаксонском или нормано-французском языке... не позволяют и ограничиться пределами эпохи, в которой протекает моя повесть".
У Скотта нередко встречаются и фактические ошибки в датах, в биографиях исторических деятелей и т. д. Но это неважно: по его мнению, для исторического романиста самое главное - интерпретировать события так, чтобы современный читатель понял их и заинтересовался ими: "Если вы хотите возбудить интерес, передавайте ваш сюжет в свете нравов той эпохи, в которую мы живем, и на ее языке... Ради многочисленных читателей, которые, надеюсь, будут с жадностью поглощать эту книгу, я объяснил на современном языке наши старые нравы и углубил характеры и чувства моих персонажей, так что современный читатель, полагаю, не ощутит отталкивающей сухости чистой археологии". {Предисловие к "Айвенго".}
Скотт утверждает, что это - естественное право всякого художника, независимо от того, изображает ли он современность или историю: "Я нисколько не перешел за пределы свободы, на какую имеет право автор художественного произведения". Романист не должен слишком увлекаться археологией. Не следует так резко отделять древнее от современного и забывать о "широком нейтральном пространстве, то есть о той массе нравов и чувств, которые одинаково свойственны и нам и нашим предкам, которые перешли к нам от них неизменившимися, или же, возникая из самой сущности свойственной всем нам природы, могут существовать одинаково во всякую эпоху... Страсти, источники, которые их порождают во всех их проявлениях (то есть чувства и нравы), - одни и те же во всех званиях и состояниях, во всех странах и во все века; а отсюда следует... что воззрения, умственные навыки и поступки, хотя и подвергаются влиянию различных условий социальной жизни, все же в конце концов должны иметь между собою много общего". {Там же.}
Рассуждения эти имеют важное принципиальное значение. Они устанавливают новый взгляд на исторический процесс и на его носителя - человека. Рационалистам XVIII столетия почти все предыдущие исторические эпохи казались варварскими и смешными, а их суеверия - заблуждениями, заслуживающими одного только презрения. Скотт пытался глубже понять прошедшие исторические эпохи, утверждая, что страсти и чувства во все эпохи одинаковы по существу, хотя и различны по форме.
Просветители XVIII века считали культуру своей эпохи единственной "настоящей", почти все остальные национальные культуры Запада и Востока были отвергнуты как нелепость и недоразумение. Скотт уничтожает эту нетерпимость в отношении инонациональной, чуждой по форме культуры. Сословное и классовое презрение к "черни", к невежественному народу, столь характерное для аристократических и образованных кругов Европы, также отвергнуто Скоттом во имя более справедливого, более гуманного исторического миропонимания.
Задача исторического романиста, по мнению Скотта, заключается в том, чтобы за своеобразием различных культур найти живую душу страдающего, жаждущего справедливости, взыскующего лучшей жизни человека.
Эта "живая душа" человека, жившего сотни лет тому назад, может вызвать наше сочувствие только в том Случае, если она предстанет нам во всем своем национальном, культурном и историческом своеобразии. Весь этот "антиквариат", эти "нравы", быт, одежда и оружие необходимы для того, чтобы конкретно представить исторического человека, понять его в странностях его поведения, взглядов и чувств. Исторический роман должен воспитывать в современном читателе симпатию ко всему человечеству, чувство солидарности со всеми народами, прошедшими до нас свой тяжкий исторический путь, и вызвать сострадание к широким демократическим массам.
Просветители особенно иронически относились ко всякого рода суевериям, начиная от религиозных представлений и кончая народными поверьями и сказками. Их исторической заслугой является борьба с церковным мракобесием и религиозным фанатизмом. Религиозные войны, ереси, вера в сверхъестественное казались им просто результатом невежества. Поэтому все это "невежество" они считали недостойным серьезного внимания историка.
Скотт был свободен от вероисповедных страстей и к религии относился лишь как к политической силе, которую следовало бы обезвредить или обратить на пользу государства. Однако, рассказывая о крестовых походах, религиозных войнах и английской революции, он должен был уделить религии большое внимание. Он не только смеется над безумными фантазиями протестантских проповедников и католических паломников, но и пытается понять эти фантазии как важный исторический факт. Он угадывает за ними реальные исторические потребности народа, борьбу идеологий, интересы классов и культур и в меру своих сил вскрывает общественный или политический смысл того, что прежде просто отвергалось как пустые и вредные выдумки.
Суеверия, вера в привидения, в духов, в колдовство и пророчества играют в романах Скотта приблизительно ту же роль: это не только средство возбуждения интереса или построения увлекательной интриги, они необходимы для того, чтобы воссоздать колорит эпохи.
Действие "Вудстока" построено на широко распространенной в народе вере в привидения, в "Монастыре" рассказывается о некоей мистической "белой даме", которая таинственно оберегает аристократический род; колдуньи и пророчицы фигурируют во многих романах, например в "Гае Мэннеринге", в "Пирате", в "Антикварии" и т. д. Однако повсюду, за исключением одного только "Монастыря", сверхъестественное объясняется вполне реально - иллюзией, больным воображением или вмешательством разумной человеческой воли, пользующейся суевериями для достижения своих целей.

6

Исторический роман, по мнению Скотта, должен воспроизвести историю полнее, чем научно-историческое исследование, потому что сухую археологию он должен заполнить психологическим содержанием, страстями и "мнениями" создающих историю людей - отдельных личностей так же, как и большого людского потока. Для того чтобы разрешить эту задачу, исторический роман должен, наряду с политическими событиями, изображать частную жизнь частных людей - сочетать широкое политическое действие и любовную интригу, реальных исторических лиц и лиц вымышленных. Реальные исторические лица, - как, например, претендент в "Уэверли", Людовик XI и Карл Смелый в "Квентине Дорварде", король Иаков в "Приключениях Найджела", Ричард Львиное Сердце в "Талисмане" и др., - характеризуют политическое действие романа. При помощи вымышленных персонажей изображаются частная жизнь и страсти, не имеющие чисто политического характера. Эти вымышленные персонажи ведут любовную (или романическую) интригу романа.
Согласно старой традиции, роман непременно должен быть построен на любовной интриге. Это правило строго соблюдалось в XVIII веке и целиком перешло в XIX век. Но в историческом романе должны быть исторические герои. Вот почему старым романистам (например, мадемуазель де Скюдери во Франции или Джейн Портер в Англии) приходилось наделять своих исторических героев любовной страстью, даже когда они к этой роли совсем не подходили. Так искажались и образы знаменитых исторических деятелей и характер их эпохи.
Вальтер Скотт поступил иначе. Чтобы как можно более тонн" воспроизвести характер политических деятелей, он освободил их от придуманной любовной интриги и передал ее вымышленным героям. Историческая точность была соблюдена, но вместе с тем сохранена и обязательная романическая интрига.
Исторические герои у Вальтера Скотта теснейшим образом связаны со своей эпохой. В огромном большинстве случаев они определены общественными процессами. Людовик XI (в "Квентине Дорварде") - первый "новый" король Франции, первый ее "собиратель", который хотел сплотить страну, разделенную на. множество феодальных владений, в единое национальное государство с могучей королевской властью. Он первый понял значение денег и силу горожан - ремесленников и торговцев. Ловкой дипломатией и союзом с городами он одолел крупнейшего французского феодала - герцога бургундского Карла Смелого. И Людовик и Карл изображены как представители различных мировоззрений, государственных систем и эпох в развитии Европы. Их личный характер, при всей индивидуальности каждого, целиком этим определен. То же нужно сказать обо всех исторических персонажах Скотта.
Но столь же историчны и вымышленные его персонажи. В этом смысле наименее характерны те двое молодых людей, которые ведут любовную интригу. Вальтер Скотт пытался изобразить их как носителей страсти, свойственной всем эпохам, н потому они многим критикам казались слишком модернизированными. Зато второстепенные персонажи, ничуть не утрачивая своего общего значения, являются чрезвычайно типичными для изображаемой эпохи и страны. Вальтер Скотт создавал их с большей свободой, как образы-типы, обобщая и конденсируя в них все, что знал об эпохе и совершавшихся в ней процессах. Эти второстепенные персонажи и создают тот исторический фон, на котором развиваются перипетии любви двух главных героев романа.

7

Чтобы изобразить трагическую судьбу Шотландии в ее извечной борьбе с поработителями и с более могущественным соседом, чтобы показать ее отсталость, вызванную в значительной мере родовым строем, сохранявшимся у горцев до последнего времени, Скотт должен был поставить в центре своего произведения народные движения и гражданские войны, которые происходили почти непрерывно на протяжении всей истории страны. В эти периоды внутренние общественные противоречия, интересы и убеждения проявляются особенно отчетливо, и люди в своем поведении обнаруживают такие качества души, которые в другие периоды остаются незаметными даже для искушенного взора.
Кроме того, объяснить поступки персонажей и самое действие романа можно лишь интересами, задачами и психологией борющихся партий. В "Уэверли" Вальтер Скотт просит простить его за то, что он так много говорит о ганноверцах и якобитах, вигах и ториях: ведь без этих разъяснений его рассказ останется непонятным.
Эпохи гражданских войн и восстаний изобилуют драматическими конфликтами. Неожиданно перед свежим сознанием возникают трудные нравственные проблемы общественной справедливости. Личные интересы или влечения сталкиваются с законами "чести", голос совести противоречит Долгу службы, и люди мучительно пытаются определить, "кто прав, кто виноват".
Вальтер Скотт особенно хорошо мог понять эти трагические колебания. Ему, как потомку Скоттов, была близка психология шотландских приверженцев Стюартов, у которых патриотизм сочетался с беззаветной преданностью павшей династии. С другой стороны, логика государственной жизни, казалось ему, уже и "шестьдесят лет тому назад" ясно требовала Ганноверской династии и объединения королевств. В частых национальных, религиозных, династических войнах трудно было разобраться, на чьей стороне справедливость, где кончается вполне оправданная национальная гордость шотландцев и начинается воспитанная веками ненависть к англичанам. Феодальная верность Стюартам вступала в конфликт с присягой и долгом гражданина. Пуритане доведенные до отчаяния религиозными преследованиями, приходили в ярость и совершали дела, которые не могли быть одобрены целиком с нравственной точки зрения. Все эти проблемы Скотт глубоко прочувствовал. Он возвращался к ним почти во всех своих романах.
Уже в "Уэверли" возникает эта трудная нравственная проблема ориентации в общественной борьбе в момент наивысшего ее напряжения. Уэверли, получив отпуск из полка, в котором он служит офицером, отправляется на прогулку в горы и, неожиданно для самого себя, оказывается участником якобитского заговора. Арестованный властями и освобожденный заговорщиками, увлеченный любовью к сестре восставшего вождя, подталкиваемый обстоятельствами, он вступает в войска повстанцев и становится государственным изменником.
Уэверли не только скомпрометирован. Он должен быть осужден не потому только, что против него есть улики, но и потому, что он действительно виновен. Его вовлекают в восстание продуманными методами, его ставят в двусмысленные положения, соблазняют и убеждают. И все же его поведение имеет глубокие нравственные мотивы и, по мысли автора, может быть оправдано с нравственной точки зрения. Если бы неопытный юноша оказался просто жертвой случайностей и изменником только по видимости, то ни политической, ни нравственной проблемы в романе не было бы. Вывод из романа можно было бы сделать один: веди себя осторожно и смотри под нош, чтобы не оступиться.
Однако Уэверли увлекают не столько обстоятельства, не столько даже страсть, сколько соображения нравственного характера. Он как будто убеждается в справедливости восстания, во всяком случае он охвачен симпатией к повстанцам. Потому-то он и поддается обстоятельствам, а не борется против них.
На чьей стороне правда? Где справедливость? В борьбе наций побеждают сильные. Но всегда ли сильные бывают правы? Малые национальности, с таким упорством защищающие свою независимость от мощного соседа, как будто бы правы. Но внутренние раздоры, истребляющие целые сотни людей, отсталость экономическая и хозяйственная, крайняя нищета, переживший себя родовой строй - все это поддерживается тем национальным консерватизмом, который не позволяет Шотландии, особенно горной, усваивать современную цивилизацию. И тем не менее несравненный героизм, с которым шотландцы борются за свои права, за своих вождей и за свое рабство, заключает в себе нечто привлекательное, достойное уважения и даже справедливое. Их вековая борьба и героический патриотизм овеяны поэзией баллад, а их разбойники кажутся и в известной мере являются борцами за национальную независимость. Следовательно, "измена" Уэверли представляется как некоторое оправдание - если не восстания, то восставших.
Имеют ли древние кланы такое же право на существование, как и более развитое общество? Не являются ли набеги горцев на равнинную Шотландию священным правом и патриотическим долгом гэлов, изгнанных с родных земель? Чем оправданы разорение и без того нищего крестьянства, религиозная нетерпимость, древние права аристократии, экономическое господство буржуазии? Многие из героев Скотта взволнованы этими вопросами. С различной степенью сознательности эти вопросы обсуждают Родерик Ду ("Дева озера"), Роб Рой, Берли и Клеверхауз ("Пуритане"), шут Вамба и Седрик Сакс ("Айвенго"), швейцарцы в "Анне Гейерштейн", турки в "Талисмане". Историк и правовед, шотландский дворянин и английский писатель, Вальтер Скотт словно самым своим рождением и образованием был предназначен для того, чтобы выдвинуть точку зрения побежденных национальностей и местных традиций и по-новому рассмотреть вопрос, не вызывавший сомнений у историков предшествовавшей эпохи.
Начиная серию своих шотландских романов, Скотт надеется на то, что англичане забыли древнюю вражду и не чувствуют ненависти к своему побежденному врагу. Враг стал или должен стать равноправным гражданином нового Соединенного королевства, и повествование о старинных распрях не вызовет у современного английского читателя ничего, кроме сочувствия. В "Антикварии" Скотт подчеркивает великобританский патриотизм своих шотландских героев, что было весьма важно в те времена, когда Наполеон пытался расколоть союз, взывая к патриотизму Ирландии и Шотландии. В "Роб Рое" сочувствие герою, именем, которого назван роман, почти не сопровождается негодованием к его притеснителям, и весь конфликт рассматривается как недоразумение, которое должно быть разрешено правильными отношениями между "бывшими" покоренными и "бывшими" завоевателями, хотя сущность конфликта лежит гораздо глубже, В "Эдинбургской темнице" подозрения королевы по отношению к шотландским "бунтовщикам" опровергнуты фактами, а лорд Аргайл верно характеризует действительное положение вещей и чувства подлинных шотландских патриотов. В "Айвенго" та же проблема перенесена в другую эпоху. Здесь изображена борьба между норманнами и англосаксами через сто с лишним лет после завоевания, но разрешается этот древний спор приблизительна в том же плане. Старый Седрик Сакс принужден прекратить сваю бесполезную оппозицию. Ричард I благоволит совершенно одинаково и к саксам и к норманнам я уничтожает антагонизм, который существовал в правление "норманского" принца Иоанна. Сам Айвенго, сакс по происхождению и соратник Ричарда, усваивает норманскую культуру, получает прощение отца и символизирует союз двух национальностей.

8

Излюбленный герой Вальтера Скотта - молодой человек добрых нравов и идеальных взглядов, наивный и неопытный. Наивность и неопытность малогероичны, и Скотт наделяет ими своих молодых людей совсем не для того, чтобы вызвать восхищение читателя. Задача заключается в том, чтобы столкнуть это свежее сознание с ужасающей сложностью жизни. Герой попадает в новую для него среду, в его существование неожиданно врывается история. Если вначале действительность представлялась ему слишком простой и серой, то теперь события, мелькающие с необычайной быстротой, кажутся непостижимыми и абсурдными.
Но это только первое впечатление, которое иногда длится до последних страниц книги. Случайное как будто столкновение обнаруживает в себе явную преднамеренность. Биография героя приобретает Логику, а судьба оказывается результатом чьей-то сознательной воли.
Фрэнсис Осбалдистон, герой "Роб Роя", не любит коммерции, к которой его готовит отец: элементарной логике бухгалтерских книг он предпочитает "Неистового Роланда" Ариосто. Он отправляется скучать в имение своего провинциального дядюшки. Но с первых же шагов из-за каждого угла на него обрушиваются приключения: его обвиняют в грабеже, оправдывают по суду, преследуют за долги, арестовывают в горах. Этот каскад событий кажется герою рядом нелепых случайностей. Однако бессмысленная фантасмагория объясняется закулисной борьбой Дианы Верной и Рэшли.
Уэверли беззаботно живет у Брэдуордина и Фергюса. Вдруг по непонятным причинам его Дела запутываются: его подозревают в государственной измене, заключают под стражу, потом освобождают, держат в плену, доставляют в лагерь повстанцев. Это сцепление событий впоследствии объясняется как планомерное вмешательство чужой воли в судьбу наивного героя. То же можно сказать, почти о каждом романе Скотта - о "Талисмане", "Гае Мэннеринге", "Приключениях Найджела" и т. д.
В этом принципиальная разница между романами Скотта и приключенческими романами XVIII века. Читатель приключенческого романа пребывает в постоянном изумлении перед превратностями фортуны. Нападения разбойников, неожиданные дуэли, бегство, приводящее героя в незнакомую обстановку и начинающее новый ряд приключений, поразительные встречи, "удары судьбы", низвергающие человека в бездну несчастий с вершины могущества, следуют одно за другим без строгой внутренней связи. Приключения имеют, самостоятельное значение: их чередование несет с собою одно основное чувство - изумление перед, необычайными возможностями жизни, и одну основную идею - всемогущество, случая. Биография героя, вырванная из колеи обыденного, идет навстречу неожиданному. Чем полнее торжество случая, чем необычнее происшествия, тем яснее выражена мысль автора. События не объяснены, за ними нет ничего. Это сцена без кулис, и единственный режиссер здесь - случай.
Однако уже в XVIII веке возникает новый тип романа, в котором приключения приобретают совсем другой смысл. Этот роман получил название "готического", "черного", или "страшного". Особенностью таких романов было то, что они вызывали "сладкий ужас". Обычно они повествовали о страшных приключениях в средневековых замках, в которых было совершено когда-то, чудовищное, злодеяние. События кажутся вначале совершенно непонятными; они приобретают смысл только после того, как разгадана тайна. Сюжет объясняется волей злодея, который преследует свою жертву, либо другим рядом событий. совершающихся за кулисами. Следовательно, приключения, которые происходят с героем или героиней, не являются игрою случая. Случай как верховный владыка жизни устранен. Это не он сталкивает друг с другом людей и создает происшествия. События звозникают из тьмы неведомого, но в этой тьме скрывается чья-то воля - злодея, желающего погубить героя, или благодетеля, который хочет его спасти. В организации этой закулисной режиссуры, этого второго ряда событий, объясняющих то, что происходит на поверхности, и заключается характерная для готического романа "техника тайны",
Следовательно, между готическим романом и романом приключенческим - большая и принципиальная разница. Развенчание случая и введение "второго плана" действия предполагает более глубокое его осмысление. То, что прежде рассыпалось по поверхности, теперь собирается в правильный рисунок, то, что прежде казалось случайным и потому непостижимым, теперь считается причинно обусловленным и доступным исследованию. Вместе с тем жизнь представляется не хаотичным столкновением пещей и обстоятельств, а борьбой разумных, хотя и тайных сил, столкновением человеческих воль, а иногда провиденциальным замыслом. Отсюда и возникает то, что можно было бы назвать "глубоким сюжетом".
Вальтер Скотт с огромной энергией прояснил и вместе с тем переосмыслил то, что уже намечалось в "черном" романе. Ему, очевидно, казалось, что приключенческий роман XVIII века скользит по поверхности жизни, не задумываясь над значением событий. Герои этого романа не строят никаких планов и живут тем, что посылает им судьба. Для Скотта такой способ восприя- тия жизни и композиции романа был явно неприемлем. Кажущуюся нелепость жизненных событий он пытался истолковать как закономерный результат постоянно действующих сил. Теорию случая, широко распространенную в философии истории XVIII века, он решительно отвергал - и как историк и как писатель.
Внешне роман Вальтера Скотта иногда напоминает готический. В начале романа у него почти всегда встречаются один или несколько традиционных незнакомцев, которые впоследствии играют в действии ведущую роль. Таковы, например, Айвенго, изгнанный сын Седрика, вернувшийся на родину из крестового похода и совершающий на турнире чудеса храбрости; "Черный рыцарь", который исчезает после турнира и оказывается королем Ричардом, инкогнито странствующим по своему королевству; Элыии, страшный карлик, которого жители окрестных сел принимают за беса ("Черный карлик"); Берли, полугерой-полубезумец ("Пуритане"); героический разбойник Роб Рой и т, д, Часто встречаются у него потерянные или похищенные дети, которые потом находят своих родителей или открывают свое происхождение. Этот мотив, весьма распространенный в литературе эпохи, играет центральную роль и в "Гае Мэннеринге" и в "Антикварии", напечатанных один за другим в течение одного года, а затем в "Пирате", Напоминают "черный" роман и преступники, кающиеся и нераскаянные, на душе которых тяготеет страшный грех, - это старуха Элспет из "Антиквария", Мег Меррилиз из "Гая Мэннеринга", Фрон де Беф и Урфрид из "Айвенго".
Напоминают готический роман не только отдельные образы или мотивы Скотта, но и общая схема его романов. Почти в каждом из них герой является жертвой каких-то темных махинаций со стороны неведомых врагов, и только к концу ему удается выпутаться из сетей и восстановить истину.
Во многих романах Скотта существует персонаж, который словно выполняет роль режиссера спектакля. В руках его сосредоточены все нити интриги, и сюжет возникает и развивается благодаря его вмешательству в мирное течение жизни. В ранних романах Скотта он встречается чаще, в более поздних его роль значительно урезана. Словно опытный возница, он правит всей колесницей повествования, связывая непостижимыми узами целые толпы персонажей, определяя судьбу героя, разрешая за него проблемы его биографии. Он принимает на себя роль провидения, неисповедимыми путями ведущего героя к намеченной цели. В "Гае Мэннеринге" таким провидением оказывается цыганка и колдунья Мег Меррилиз. Сквозь сложные события романа проходит ее воля, завязывающая и развязывающая интригу. В кажущейся бессвязности приключений обнаруживается руководящая мысль; действие, рассыпающееся на "случайные" происшествия, оказывается обдуманным осуществлением логического замысла.
Такие режиссеры присутствуют почти в каждом романе Скотта, хотя значение их бывает далеко не одинаково. Эту роль выполняют и короли и нищие, обиженные богом и людьми. В "Антикварии" управляет событиями Эди Охилтри, старый бродяга, раскрывающий все тайны и приводящий действие к благополучному концу. В "Квентине Дорварде" - это Людовик XI и цыган Гейраддин Мограбин, в "Уэверли" - Доналд Бин Лин, в "Черном карлике" - Эльши, в "Талисмане" - арабский врач, который оказывается султаном Солиманом. Иногда таких режиссеров бывает двое, как, например, в "Приключениях Найджела" (Ричи Моняплайз и Маргарет Рэмзи) или в "Певериле Пике" (Фенелла и карлик Гудсон).
В других романах роль режиссера осмыслена иначе. В "Пирате" старуха Норна, которая, как говорили современные Скотту критики, весьма напоминает Мег Меррилиз, приводит действие вопреки собственному желанию, к несчастной развязке; в романе "Сент-Ронанские воды" трагический конец вызван неуместным вмешательством такого же несообразительного "провидения", мистера Тагвуда.
Эти герои придают действию особый смысл. Запутанный ряд событий можно было бы разрешить и без их помощи. К услугам Вальтера Схотта был другой режиссер, которому старые романисты охотно поручали ведение своих дел, а именно случай. Добиться некоторого правдоподобия и заставить читателя поверить в "стечение обстоятельств" в конце концов было нетрудно. Но тогда человеческая воля утратила бы свое ведущее значение, а интрига - свое единство. Действие не было бы причинно объяснено, а в этом-то и заключалась главная задача Скотта.
Заимствовав многое из "готического" романа, Вальтер Скотт переосмыслил эти традиции. Герой-режиссер и "глубокий сюжет", которые в "готическом" романе возбуждали интерес или страх, у Скотта служат другим целям и приобретают философско-историческое значение. В этом отношении Скотт гораздо ближе к Гете, который (в романе "Годы учения Вильгельма Мейстера") дал своему герою невидимых покровителей, тайно, из-за кулис, руководящих его судьбой, чтобы воспитать его для более глубокого понимания жизни.
Документы торговой конторы Осбалдистона-отца ("Роб Рой") похищены не для того, чтобы причинить неприятность Осбалдистону-сыну. Уэверли вовлекают в политический заговор не для того, чтобы доставить ему удовольствие или огорчение. Не ради Квентина Дорварда, Кеннета ("Редгонтлет") или Певерила Пика возникают интриги, заговоры и восстания. Герой- это лишь песчинка, попавшая в водоворот политических событий. Этим водоворотом и определена его судьба. Это и есть причинная основа событий, тот "второй ряд", на котором построено действие. Провиденциальные герои - не больше чем агенты этого "второго ряда".
Таким образом, в основе действия в огромном большинстве случаев лежат все же государственные события, в которых запутались личные дела героя. Эти государственные события я дают движение роману. Провиденциальный герой может руководить ими, как Людовик XI ("Квентин Дорвард"), или быть второстепенным агентом более могущественного политического деятеля, как Роб Рой, но существо дела от этого не меняется: так или иначе, частная жизнь определена судьбами государств и народов.
Такое понимание романа требует множества действующих лиц и широкого общественного фона. Оно требует также тонкой и сложной интриги, связывающей всю эту массу людей и событий в единое и весьма разнообразное действие.
Романы Скотта чрезвычайно сложны по богатству действия и по количеству персонажей. Но при этом обилии деталей и многообразии интересов они все же крайне просты. В них нет ничего случайного, - все подчинено основному событию, все строго централизовано, включено в единый логический поток развития действия. Чтобы обнаружить происхождение молодого героя "Антиквария", нужно было создать огромное количество событий, интересов и страстей, движущих всей этой толпой людей; их нужно было связать единым узлом и подчинить единой идее. Глубокий сюжет в творчестве Скотта возникал из самых основ его исторического мышления, из понимания неразрывной связи между человеком и эпохой, между судьбой общества и судьбой отдельного лица.

9

Первые литературные интересы Скотта и его первые поэтические опыты связаны с народной поэзией. Поэмы "в народном духе", принесшие ему первую славу, были подсказаны балладной традицией и повествованиями о событиях, воспетых в песнях и народных преданиях. Понимая историю как историю народа, изучая народные легенды как исторические памятники событий. Скотт и в своих романах широко пользовался фольклорными источниками. Такие романы, как "Легенда о Монтрозе", "Айвенго", "Пуритане" и др., многим обязаны народным источникам. Эпиграфы, которые предваряют почти каждую главу, часто заимствованы из старых баллад или написаны самим Скоттом в балладном духе. Вся старая Шотландия, ее обильно политая кровью граница, ее замки, развалины которых увенчивают шотландский пейзаж, берега ее рек полны воспоминаний о событиях, давно вошедших в легенду и прославленных балладой.
Шотландские исторические баллады особенно характерны тем, что в них памятные исторические события точно приурочены к тому или иному месту - замку, горе или ущелью. Это делает шотландский фольклор особенно устойчивым и живым.
Родовой строй горной Шотландии способствовал этому. Род связывал самое свое существование с местностью, на которой жили предки. Любовь к родине у клана приобретала поэтому особые формы. Скотт, так глубоко проникший в психологию клана, превосходно выразил это чувство: "Вереск, по которому я ходил при жизни, - говорит Роб Рой, - должен цвести надо мной, когда я умру; мое сердце остановится и руки мои обессилят и отсохнут, если я не буду видеть свои родные холмы; нет на свете такого места, которое могло бы заменить мне окружающие нас скалы и камни, как бы они ни были дики... Я был принужден уйти с моими людьми и семьей из наших жилищ в родной стране и скрыться на время в округе Мак-Коллум-Мора - и Эллен сложила песню на наш отъезд, не хуже, чем это мог бы сделать Мак-Риммон, и такую жалостную и печальную, что наши сердца разрывались, когда мы сидели и слушали ее. Эта песнь была похожа на плач того, кто скорбит по матери, родившей его, слезы текли по грубым щекам наших людей. Нет, я не стал бы переживать такие страдания, если бы даже мне отдали все земли, которые когда-то принадлежали Мак-Грегорам".
Скотт сам испытывал такую же страсть к родной почве, и ему тоже казалось, что он умрет, если надолго расстанется с тоскливым желтоватым пейзажем своих пограничных холмов. Для него, так же как для шотландского воина или старухи сказительницы, баллады были неразрывно связаны с топографией, и он испытывал высокую радость, интерпретируя древние песни столь же древними развалинами замков и объясняя руины при помощи легенд.
По его собственным словам, красоту пейзажа он стал понимать после первого знакомства со старыми английскими балладами в издании английского поэта и историка Томаса Перси (1765). Иначе говоря, пейзаж произвел на него впечатление только тогда, когда он напомнил ему "дела давно минувших дней". "Я отчетливо помню, - пишет Скотт в своей автобиографии, - что тогда-то и пробудилось во мне сладостное чувство природы, которое с тех пор никогда не покидало меня. Окрестности Кельсо, самой красивой, если не самой романтической деревни в Шотландии, особенно способны пробудить такие переживания. Эти окрестности заключают предметы не только величественные сами по себе, но и внушающие благоговейное чувство своим сочетанием. Слияние двух величественных, прославленных в песнях рек - Твида и Тивиота, развалины древнего Аббатства, еще более далекие остатки Роксбургского замка, новое здание Флер, расположенное так, что оно сочетает древнее феодальное величие с современной утонченностью, - сами по себе составляют прекрасный вид; но они так смешаны, соединены и слиты со множеством других, не столь замечательных красот, что сочетаются в одну общую картину... Не удивительно, что романтические чувства, которые... господствовали в моем сознании, были пробуждены этими широкими линиями окружавшего меня пейзажа и сочетались с ними, и исторические события или предания, связанные со многими из них, придали моему восхищению чувство глубокого благоговения, от которого по временам, казалось мне, сердце готово было вырваться из моей груди. С тех пор любовь к красотам природы, особенно когда они сочетались с древними развалинами и памятниками благочестия или роскоши наших отцов, стала для меня неутолимой страстью".
Термин "романтический" в данном случае означает пейзаж, который не столько ласкает глаз четкостью линий и мягкостью колорита, сколько действует на воображение, вызывая у зрителя ряд ассоциаций. Эта способность "романтического" пейзажа погружать зрителя в меланхолическую задумчивость, вызывать в нем цепь образов и размышлений философского и исторического характера, часто отмечалась во времена Скотта. Действительно, в его творчестве история всегда тесно связана с пейзажем. "Я люблю эти древние развалины, бродя по которым мы всегда ступаем ногой на какое-нибудь священное историческое событие", - говорятся в эпиграфе к двадцать пятой главе "Пирата".
Этот "исторический пейзаж" часто подсказывал Скотту не только отдельные сцены его произведений, но и сюжеты их. Так, роман "Пертская красавица", по словам самого автора, был связан с видом окрестностей города Перта, восхищавших его еще в юные годы.
Связь сюжета с пейзажем объясняет точную топографию романов Скотта. Каждая стычка в ущелье, каждое путешествие героев, их странствия в горах и лесах топографически определены, измерен путь, указаны переправы, названия холмов и долин.
Место, где происходят события романа, играет у Скотта большую композиционную роль. Оно концентрирует все действие вокруг одного или нескольких центров. Замок Кенилворт приковывает к себе внимание читателя, так как с ним связана судьба несчастной Эми Робсарт, Поместье Элленгауэн в "Гае Мэниеринге" является центром, к которому ведут все нити повествования: в окрестных лесах когда-то разыгралась драма, и узел интриги распутывается в тех же местах, где он был завязан. В "Роб Рое" центром действия является подробно описанный Осбалдистон-холл, раскрывающий свои тайны только в конце романа. В "Пуританах" эту роль играет замок Тиллитудлем, выдерживающий осаду и концентрирующий почти все действие.
Во многих романах таких топографических центров бывает два или больше. В "Антикварии" - несколько центров, связанных между собою не только общими героями, но и сюжетом. В "Айвенго" действие имеет своим центром замок Торквилстон, в котором разрешаются все тайны и развязывается весь узел событий. Однако есть и другие, второстепенные центры - жилище Седрика Сакса, лесная келья Тука, у которой сходятся веселые колодцы Робина Гуда, и т. д.
Вокруг каждого такого места действия организуется особый цикл событий. Это не просто перемена декораций, осуществляемая ради живописного эффекта. Сцена у Скотта объясняет действие и вводит новую группу героев, а вместе с ними и новую общественную группу, которая не может быть характеризован;) вне быта и жилища. События, происходящие в Торквилстоне, тесно связаны с его архитектурой. Если отвлечься от сцены, где совершается действие "Гая Мэннеринга", - морской горизонт, линия бухты, скалы, ее окружающие, тропинки в лесу и т. д., - то вся драма окажется нереальной и не произведет на читателя столь сильного впечатления. Такое же значение имеет замок Вудсток в романе того же названия. Дворянская усадьба и рыбачий поселок в "Антикварии" ярко характеризуют общественные противоречия английской провинции, а без пещеры горного разбойника в "Уэверли" характеристика Шотландии была, бы менее выразительной.

10

Необычайный успех Скотта у европейского читателя свидетельствовал о том, что его романы внесли в общественное сознание эпохи нечто новое и значительное, нечто важное для культуры XIX века. Конечно, и в предыдущие столетия появлялись произведения, показывавшие, как в зеркале, лицо своих современников, тяжкие процессы роста и упадка культур. Всегда существовала литература высокой художественной ценности и волнующей, поучительной правды. Однако Вальтер Скотт в своих романах показал то, чего не знали его предшественники. Его художественные открытия вошли в плоть и кровь европейской литературы и определили важнейшие ее особенности.
Различные типы романов, бытовавшие в XVIII веке, - приключенческие, "археологические", любовные, психологические, философские, семейные, - обычно ограничивали себя сравнительно небольшим кругом явлений и проблем. В большинстве случаев это были приключения двух влюбленных, браку которых препятствовали обстоятельства, предрассудки или злые родственники, В археологическом романе внимание было обращено на описание быта, а психология героев была ограничена самыми примитивными и традиционными для романа чувствами. Основная задача психологического романа заключалась в исследовании душевных страданий героя. В других случаях главный герой был показан посреди испорченного общества как образец всепобеждающей добродетели. В философских романах доказывался какой-нибудь философский тезис - о вреде всеоправдывающего оптимизма, о необходимости религии, о том, что есть добродетель. Иногда в сатирических романах изображались отдельные классы общества в ряде карикатур, как у Рабле, Свифта, Вольтера или Аддисона. Семейный роман обычно ограничивал себя "домашним кругом", а если и выходил за его пределы, то лишь для того, чтобы тотчас вернуться к той же теме.
Вальтер Скотт, вследствие особых задач, поставленных перед ним историей, попытался изобразить общество во всех его разрезах, и не в виде отдельных картин или портретов, а все целиком, в его связях и взаимодействиях, от короля до крестьянина, - от ученого-антиквария до нищего бродяги. Он избегал абстракций, карикатур или символов. Он хотел изобразить живых людей во всей конкретности их характеров, страстей и социального бытия. Чтобы достичь этой конкретности, он должен был объяснить действие и героев социальными процессами, исторически сложившимися обстоятельствами, общественной и национальной борьбой. Тем самым он положил начало историческому изучению современности и, по словам В. Г. Белинского, "дал историческое и социальное направление новейшему европейскому искусству". {В. Г. Белинский. Собрание сочинений в трех томах, т. II. М., ГИХЛ, 1948, стр. 300.}
Несмотря на подробные описания быта и обычаев, его романы резко отличаются и от "антикварных" и от "чувствительных" романов его времени. Это не простое любование старинной или экзотической вещью. Задача Скотта не в том, чтобы удивить своеобразием нравов, мудростью или бессмыслицей древних обычаев. Он не намерен восхищаться умилительной наивностью мещанской жизни или роскошью всесильного фаворита. Он хочет изучить общество в его противоречиях, в его этнографическом своеобразии, во всех его национальных и культурных прослойках. У Скотта описание общества превращается в его историческое изучение.
Скотт понял, что историю делают не великие люди, а массы и что исторические деятели являются выразителями тех или иных потребностей, убеждений и страстей масс. Поэтому, рисуя портреты больших исторических персонажей, он наряду с ними и, может быть, с еще большей симпатией изобразил малых людей, представителей огромной безымянной массы народа. Робин Гуд неизвестен в официальной истории историков, имя его сохранено или создано легендой, - но тем более он интересен для того, кто хочет воссоздать нравственную физиономию эпохи, образ мысли и упования народа. Робин Гуд, безразлично, существовал ли он в действительности или нет, был воспет легендой как народный мститель за все притеснения, которые народ терпел от норманнов, феодалов и богачей. Поэтому, изображая средневековье, Скотт не мог обойтись без этого легендарного героя, которого он оживил в своем "Айвенго". Пастухи, рыбаки, разбойники, горцы, безвестные люди, о которых ничего не могла рассказать история, были воскрешены в художественном вымысле с захватывающей правдивостью, как самая напряженная и самая живописная историческая реальность.
Вплоть до середины XVIII столетия роман считался жанром "легкомысленным", которому нельзя было доверить большие и серьезные замыслы. Это был жанр чисто развлекательный, и извлечь из него какое-нибудь поучение, за исключением лишь самой примитивной морали, казалось, было невозможно. К середине века положение изменилось: романы Ричардсона, Филдинга, Руссо, Гете произвели огромное впечатление и подняли важные вопросы общественного и нравственного характера. Но все же проблематика романа почти всегда была ограничена вопросами личной судьбы героя, любви или семьи. Скотт и в этом отношении чрезвычайно расширил границы романа, включив в него судьбы государств и бытие целых народов, философско-историческую и нравственно-политическую проблематику. Он впервые поставил в романе вопросы, до тех пор не тревожившие сознания историков: о справедливости неудавшихся восстаний. Неожиданно, в увлекательном повествовании, полном любви, приключений и пейзажей, возник вопрос о законности действий победителя. До тех пор победа рассматривалась как торжество справедливости. Победивший монарх был всегда правым, а растоптанные и побежденные народы никому не внушали ни симпатии, ни сострадания. Показав своим героям - Уэверли, Осбалдистону, Генри Мортону - другую сторону дела, заставив их сочувствовать побежденным, Скотт открыл перед романом новые перспективы, которые были завоеванием этого жанра и остались характерными вплоть до нашего времени. Герой, охваченный нравственным волнением перед лицом политических катастроф, пройдет через всю литературу XIX века и получит свое воплощение в лучших ее произведениях.
Большая часть романов Скотта посвящена средневековью, которое в Шотландии продолжалось дольше, чем в Англии. Однако это возвращение к старине не было ее апологией. Никакого оправдания мрачного прошлого у Скотта не было и быть не могло. Он всегда на стороне движения, и всегда те, кто сопротивляется неизбежному прогрессу, выглядят у него смешно и наивно, как бы они ни были симпатичны и великодушны. Скотт повествует о старых распрях для того, чтобы внушить мысль о необходимости единства. Описывая восстание пуритан, он рекомендует религиозную терпимость, которая одна только и может спасти от столь ужасных бедствий. Говоря о героизме жертв и победителей, он хочет вызвать симпатию к тем и другим и уничтожить чувство обиды и национальной розни, которое, по его мнению, мешало объединенной жизни двух народов. История для Вальтера Скотта была школой общественной и национальной справедливости, а роман должен был способствовать более полному взаимопониманию людей и народов. Его романы сыграли подлинно прогрессивную роль, впервые с такой полнотой и симпатией изобразив обездоленные слои английской и шотландской деревни и способствуя постановке многих важнейших социальных вопросов.
Нравственный пафос этих произведений Вальтера Скотта, их познавательная ценность, подлинный высокий гуманизм, широкая картина жизни народов и судеб отдельных людей, глубочайший драматизм, которым проникнута каждая страница его романов, и вместе с тем неподражаемый, добродушный и простонародный юмор, добавляющий к трагическим сценам спасительную ноту какого-то радостного оптимизма, - все эти особенности обеспечат романам Вальтера Скотта успех у наших читателей на долгие, долгие годы.

Б.Реизов. Вальтер Скотт